В пределах настоящей статьи я воздерживаюсь не только от пояснения связанных с Сэнмурвом мифических образов, но и от приведения во всей полноте источников как письменных и вещественных, так и словесных, почерпнутых в современном фольклоре. Я ограничусь здесь лишь сообщением наиболее существенных и значительных моментов для характеристики образа самого Сэнмурва, пользуясь тем, что космогонические корни его двойника, Паскуджа, были уже давно вскрыты и разъяснены Марром.
Совершенно иной случай мы имеем в истории образа и термина Сэнмурв , одного из немногих мифических образов древнего Ирана, которые дожили до наших дней, если не во всём многообразии, то, во всяком случае, в различных аспектах представлений о нём и о его функциях.
либо иного вида антилопы). А само сложное название в последующее время могло лечь в основу мифологического новотворчества.
Исследование соответственно вооруженными лингвистами целого ряда таких сложных наименований сказочных чудовищ вскроет, вероятно, вовсе не мифологическое происхождение многих сложных названий зоологических видов, необычных для данной языковой среды. Тогда и греческое tragelaphos (кстати, по указанию Аристофана, заимствованное как представление у иранцев) и армянское ιաaθսl осло-бык писателя Езника примут вполне реальные формы (в последнем случае, быть может, гну или какого-
Гораздо сложнее вопрос, когда нельзя исторически локализовать наступление такого момента. Реалистическое определение особого зоологического вида легко воспринимается как характеристика мифического существа, сочетающего в себе разнородные животные формы, иногда даже разностихийные.
В других случаях, при позднем, в историческую эпоху, вхождении данной языковой среды в соприкосновение с новым чуждым животным видом, могли и должны были подыскиваться сложные названия, характеризующие внешность данного вида.
могло определять не только страуса, но и, прежде всего, то чудовище, полуптицу-полуверблюда, которое известно, хотя бы без определения этим именем, и из письменных свидетельств; но этот вопрос тема особого исследования.
Однако, если привлечь к истолкованию этого термина памятники изобразительного искусства, выясняются иные возможности. Серебряный кувшин из Приуралья один из лучших сасанидских памятников Эрмитажа, даёт неоспоримые доказательство того, что название верблюда-птицы
А между тем, далеко не всегда вопрос бывает так, по видимости, прост, как в случаях вроде греческого kamêlopardalis или struthokamêlos. Здесь можно думать о реальном указании на сходство жирафа по окраске шерсти с барсом, а по строению с верблюдом, отсюда kamêlopardalis; то же и в случае с иранским ushtrgawpalang, где к тем же двум характерным чертам жирафа прибавляется уточняющая деталь, третий элемент быка рожки. Аналогичное явление имеем, казалось бы, в struthokamêlos воробей-верблюд , грузинском sιraqlem-ι и в иранском ushtrmurgh верблюд-птица .
зание на разнородность данного вида, не был до сих пор разрешён. С одинаковой убедительностью или неубедительностью названия реальных животных, связанные с мифическими представлениями и лишь перенесённые на отдельные виды, воспринимаются как исконные определения реального вида, и, с другой стороны, описательные сложные определения реального вида воспринимаются как названия фантастических существ.
Дело осложняется тем, что даже вопрос о происхождении сложных названий целого ряда зверей и птиц, скрывающих в себе как бы ука-
Материал для изучения хотя бы только вопроса об условиях сложения и развития «звериного стиля и тератологического орнамента разносторонен и богат. Очень много данных вскрывается и древнейшими записями мифов, и данными позднейшего мифотворчества, отразившимися в современном фольклоре и языке, иногда даже просто в названиях реальных животных и зверей. Без большой подготовительной работы трудно было бы говорить не только о разрешении, но даже о надёжной постановке самого вопроса.
Наличие мотивов чудовищ в не-иранской среде, притом не только в армянской, но и в среде народов, в большей чистоте сохранивших свой яфетический облик, не может не поставить вопроса о необходимости ещё большего расширения круга, в котором следовало бы искать первоисточники этих представлений, так часто приурочиваемых к горам Кавказа.
до н.э трудно было бы ожидать строгого различения отдельных племён Ирана. Распространённость если не представления, то воспоминания об этих чудовищах среди различных иранских и кавказских народов даёт основание предполагать обычность уже в древности этих образов не только в собственно иранской среде.
Эти как бы мозаически составленные из разностихийных элементов звери в античности были осознаны как плод фантазии далёких обитателей Иранского плоскогорья. И если Аристофан, двустишие из текста которого послужило темой для специальной статьи Ф.А. Розенберга, называет эти фантастическое чудовища персидскими, мы, разумеется, не имеем основания связывать их именно с персами, а не с каким-либо иным из иранских народов: от афинского поэта V века
Одна из наиболее интересных проблем в иранской мифологии вопрос о тех фантастических полиморфных чудовищах, представления о которых, сохраняясь в народной памяти в течение столетий и тысячелетий, постепенно ретушировались, сглаживались и претворялись в формы, более близкие к реально существующим в природе.
_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _
[сноска: Статья эта была напечатана в 1933 г.в Сборнике в честь Н.Я. Марра, изд. ГАИМК.В настоящем издании внесены мелкие добавления и, по техническим условиям, транскрипционные изменения.]
// Л.: Государственный Эрмитаж. 1937. 74 с.
Сэнмурв-Паскудж, собака-птица.
Комментариев нет:
Отправить комментарий